Речь
Саша только что поступил в Екатериновский ДДИ. Кудрявый мальчик в очках сидит на стуле, низко опустив голову. Сейчас он на приеме у логопеда-дефектолога выездной бригады фонда «Дорога жизни» Анны Левиной. В такой же позе Саша сидел и два часа назад в группе.
На вопрос «хочешь есть?» Саша молча кивает головой. А потом, также опустив голову, забирает протянутое яблоко и начинает его грызть. Саша умеет говорить, но стесняется и, видимо, боится. После дома ребенка, где обычно детей мало, Саша попал сразу же в один из самых крупных интернатов в стране.
В Екатериновском детском психоневрологическом интернате, который расположен в 9 085 километрах от Москвы, живет 405 сирот-инвалидов. Дорога от столицы на самолете и автобусе занимает часов 12, на машине, если ехать без остановок, 117 часов. Пять дней, с 25 по 29 сентября, в рамках программы фонда «Выездные медицинские консультации для региональных детей-сирот» работали врачи фонда «Дорога жизни» в интернате.
Кто-то из координаторов говорит старшей медсестре Анне Евгеньевне:
— Так жалко Сашу, он такой сейчас хороший, говорит... А скоро перестанет говорить, ухудшится...
— Ну почему же перестанет, — не соглашается Анна Евгеньевна, — мы тут с ними говорим.
Это правда. В Екатериновском ДДИ работает логопед Любовь Леонидовна Цой. Действительно, работает, а не просто значится на бумаге, она знает всех детей по именам, знает, сколько им лет:
«Любовь Леонидовна не только знает детей, она про ребенка может сказать: «он не говорит, но он знает больше — поспрашивайте его, он вам покажет». Это очень важно, потому что с первого раза все про детей не узнаешь, ребенок может плохо себя чувствовать, стесняться. Очень важно, чтобы логопед знал своих детей. Она знает их, и знает в работе», — отмечает Анна Левина.
«Пойдемте ко мне в кабинет, у меня там все оборудовано, все данные о детях, я там все знаю, и все вам расскажу», — в первый же день сказала Любовь Цой, познакомившись с московским коллегой. В кабинете много игрушек и пособий, на полках — папки с записями о детях. На стене — обязательное для кабинета логопеда зеркало.
Напротив Анны Левиной сидит девочка. Она раскладывает картинки, которые образуют связный рассказ. «Молодец», — подбадривает её логопед, — «А что здесь нарисовано? Расскажи». На картинке — кошка и рядом опрокинутый горшок с молоком. Девочка задумывается, потом строго говорит: «Кошка шкодит, безобразничает, нехорошо это».
«Все, что касается речевого обучения, неплохо поставлено, и кабинет логопеда рабочий, пособия тоже рабочие, дети знают названия логопедических упражнений, выполняют их. Неплохо организовано питание детей в отделении милосердия: в каждой палате есть блендер, туда приносят обычную еду, и тем детям, которые нуждаются в протертой пище, протирают её на месте. Это правильно, потому что в других интернатах часто перетирают еду для всех детей, без разбора. Выливают все — и суп, и второе, и компот — в одну кастрюлю и смешивают. Дети едят эту ужасную еду всю жизнь и жевать нормально уже не могут. Еще здесь я заметила, что у некоторых детей был зонд, и их после него научили есть. Дети, которые могут жевать — жуют. Это очень правильно», — отмечает Анна Левина.
Ползут по лестнице
Екатериновский интернат открылся в 1989 году. Как написано на сайте учреждения, «гостеприимно распахнулись двери нашего дома — интерната, чтобы принять 100 первых девчонок и мальчишек».
Плановая наполняемость 405 воспитанников: «Это и сироты, и дети, оставшиеся без попечения родителей, и родительские ребятишки... Дети, находящиеся в учреждении, с особыми потребностями. Для создания комфортных условий проживания предпринимаются все необходимые меры — дети обеспечены мебелью, полноценным сбалансированным питанием (в том числе диетическим), постельными принадлежностями, одеждой и обувью по сезону, осуществляется необходимый уход».
Однако, создать по-настоящему комфортную среду в этом ДДИ сложно. Здание, где размещен интернат, построено в 1936 году. Мало того, что тогда никто еще не слышал о том, что инвалидам нужна какая-то особая «доступная среда», само здание долгое время предназначалось под общежитие. Поэтому, например, спускаться со второго этажа дети-колясочники из отделения милосердия возможности не имеют до сих пор. Они гуляют на специально пристроенной крытой веранде.
«У нас как-то проводили противопожарные учения, — рассказывает одна из медсестер, — так пожарники еле дотащили неходячих девочек со второго этажа до первого, да там и бросили, потому что они тяжелые очень».
У корпуса как раз останавливается пара — мальчик на коляске и без. Оба подростки. У того, что на коляске, колени штанов грязные. Он только что приехал из школы. На вопрос — как колясочники-школьники спускаются вниз, чтобы сесть в автобус, и поднимаются вверх, медсестра говорит: «Да ползут по лестнице, что делать, их ведь не поднимешь».
Николай Бутурлин, который работает в должности директора интерната чуть меньше двух лет, разводит руками:
— Да, ползут, мы даже пандусы не можем поставить, потому что здание построено давно и лестничные пролеты узкие. По правилам противопожарной безопасности нам не хватает почти полметра для этого. Что тут сделаешь? Ну, вот со временем, может, сделаем внешние лифты. Но это не раньше, чем через несколько лет. Нам ведь надо это вписать в бюджет, утвердить. У нас бюджет уже расписан на ближайшее время, и он тоже ограничен.
«К сожалению, в ДДИ не организована доступная и обучающая среда для детей, видно, что с ними не играют, при опросе дети не назвали игры, не рассказали, во что они играют, основная работа — обучающая и воспитательная — проводится в школе. У детей нет игрушек, у одного мальчика в милосердии есть молоток, и все. В группах тоже нет игрушек, те, которые есть, убраны на верхние полки. Нет карандашей, бумаги для рисования, нет книжек. Воспитатели сказали, что не дают детям игрушки, потому что они могут их сгрызть или засунуть в нос или ухо. Но это ерунда, потому что на такие случаи есть специальные игрушки, которые можно давать таким детям», — говорит дефектолог фонда Анна Левина.
Надо отметить, что доступная среда — это не только игрушки и пандусы, но и бытовые навыки. У тех, кто может сам умываться и чистить зубы, должно быть свое полотенце, мыло, своя зубная щетка: «Понятно, что у них даже горшка своего нет, все общее. То же самое с одеждой. Своя вешалка есть только у тех детей, кто учится в школе. Для детей не оборудовано ничего кроме перил, за которые они могут держаться или идти вдоль стен».
Выражение лица — тупое
В комнате на втором этаже первого корпуса — пусто. Пустой деревянный шкаф, короткие ламбрекены на окнах, не защищающие от бьющего в них солнца. В комнате семь или восемь человек. Все мальчики, многие уже подростки. Некоторые сидят и лежат на полу, некоторые ходят из угла в угол, некоторые смотрят в окно.
В комнате нет стульев, потому что это «игровая» для детей с психическими нарушениями. Нет игрушек, потому что «дети их едят, они все едят, даже носки». Единственное место, где можно сидеть, — диванчик, который придвинут к открытой двери и перекрывает вход. На нем — нянечка, которая уставилась в экран новенького телевизора, закрепленного на стене.
Телевизоры, кстати, есть во всех комнатах — и игровых, и в палатах. Днем почти во всех комнатах они включены. Нон-стоп идет МузТВ, новости, реклама. В этой комнате показывают какой-то сериал.
Медсестры рассказывают об агрессивности некоторых детей: один ударил в грудь воспитательницу, и у женщины потом развилась онкология, другой перебросил воспитательницу через забор. Возможно, проблема повышенной агрессии связана с неадекватным лечением детей с психическими расстройствами:
«Было осмотрено 82 ребёнка, из осмотренных детей минимум 25 процентам надо менять лечение, они нуждаются в коррекции и назначении терапии, — отмечают психиатр фонда «Дорога жизни» Ольга Атмашкина, — Более 80 процентов детей нуждаются в смене диагноза, то есть, облегчении степени интеллектуальной недостаточности или наоборот. Часто у детей стоит глубокая умственная отсталость там, где её нет, или, наоборот, легкая, там где ребёнок гораздо, гораздо тяжелее. Мне показалось, что психиатр не очень хорошо знает своих пациентов, не очень хорошо их лечит, потому что она не является истинным детским психиатром. В детях она не очень разбирается, и по препаратам не очень ориентирована».
В Екатериновском ДДИ есть свой психиатр, что, кстати, встречается далеко не во всех учреждениях подобного типа. Анна Анваровна Орлова работает здесь на полторы ставки, и по совместительству ведет больных как взрослый врач-нарколог в городе Находка. Там у неё еще две ставки.
— Как успевает? — переспрашивает директор ДДИ Николай Бутурлин, — Да вот так, живет на работе. У меня она до 17 часов, а потом едет на ночное дежурство в Находку.
По словами невролога-эпилептолога фонда Григория Кузьмича, психиатр из ДДИ не знает международных патентованных названий препарата и не все препараты использует грамотно: «Психиатр учреждения назначает детям с психиатрическими диагнозами галоперидол. Лекарство имеет побочные эффекты, которые должны сниматься специальными корректорами. Я спрашиваю, почему детям не дают циклодол или бипириден? Анна Анваровна говорит, что циклодол — наркотический препарат, назначать они его не могут, а бипиридена нет. Про циклодол она права, вопросов нет. Но на следующий день я вижу в аптечке Мендилекс, то есть, тот же бипириден, но дети его не получают».
Такое лечение,